Неточные совпадения
Являлся чиновник особых поручений при губернаторе Кианский, молодой человек в носках одного цвета с галстуком, фиолетовый протопоп Славороссов; благообразный, толстенький тюремный
инспектор Топорков, человек с голым черепом, похожим на огромную, уродливую жемчужину «барок», с невидимыми глазами на жирненьком
лице и с таким же, почти невидимым, носом, расплывшимся между розовых щечек, пышных, как у здорового ребенка.
Едва я успел в аудитории пять или шесть раз в
лицах представить студентам суд и расправу университетского сената, как вдруг в начале лекции явился
инспектор, русской службы майор и французский танцмейстер, с унтер-офицером и с приказом в руке — меня взять и свести в карцер. Часть студентов пошла провожать, на дворе тоже толпилась молодежь; видно, меня не первого вели, когда мы проходили, все махали фуражками, руками; университетские солдаты двигали их назад, студенты не шли.
От всего этого начальства не исходило на нас никакого обаяния. Это было нечто вроде наших гимназических властей, только повыше рангом. Отношение в студенчестве ко всем этим
лицам было насмешливое, вовсе не почтительное, разумеется, про себя; к
инспектору так и прямо враждебное.
А четверка считалась плохим баллом в поведении. И ее получил студент, который по своему образу жизни, особенно на втором курсе, мог считаться примерно благонравным. Но, вероятно,
инспектор (как бывало и в гимназии) усмотрел в выражении моего
лица и тоне недостаточно благонамеренный дух.
Однажды, возвращаясь под такими впечатлениями к себе, часов около девяти вечера, я вдруг наткнулся на
инспектора, который в переулке резко осветил мое
лицо потайным фонариком.
По — видимому, в выражении моего
лица было что-то, удивившее
инспектора.
За стеклянной дверью порой мелькали в коридоре изумленные
лица надзирателей или
инспектора, привлеченных странными выкрикиваниями желто — красного попугая… Но, когда Лотоцкий проходил из класса в учительскую, — сдержанный, холодный, неприступный и сознающий свою образцовость, — никто не решался заговорить с ним о том, что его класс напоминает порой дом сумасшедших.
Каждый-то раз, как я вступал куда-либо в школу или встречался с
лицами, которым, по возрасту моему, был обязан отчетом, одним словом, каждый-то учителишка, гувернер,
инспектор, поп — все, кто угодно, спрося мою фамилию и услыхав, что я Долгорукий, непременно находили для чего-то нужным прибавить...
— Да, куривали! — отвечает обретенный товарищ, вглядываясь в черты
лица обревшего: — а помнишь, как раз нас сам
инспектор на месте преступления изловил?
Из прочих
лиц явились только доктора: кривошейка-инспектор, с крестом на шее, и длинный, из немцев, и с какими-то ожесточенными глазами оператор.
Едва показался
инспектор, как она, в величайшем напряжении ожидания, в борьбе между страхом и надеждой, молча, но с выразительным вопросом в глазах и во всем
лице своем подступила к Антону Антоновичу.
Инспектора звали Тыквой за его лысую голову. И посыпались угрозы выгнать, истолочь в порошок, выпороть и обрить на барабане всякого, кто завтра на попечительский смотр не обреется и не острижется. Приехал попечитель, длинный и бритый. И предстали перед ним старшие классы, высокие и бритые — в полумасках. Загорелые
лица и белые подбородки и верхние губы свежеобритые… смешные физиономии были.
Рядом с ним стал пришедший попозже
инспектор народных училищ, Сергей Потапович Богданов, старик с коричневым глупым
лицом, на котором постоянно было такое выражение, как будто он хотел объяснить кому-то что-то такое, чего еще и сам никак не мог понять. Никого так легко нельзя было удивить или испугать, как Богданова: чуть услышит что-нибудь новое или тревожное, и уже лоб его наморщивается от внутреннего болезненного усилия, и изо рта вылетают беспорядочные, смятенные восклицания.
— Я бы лично не решился вам ответить на этот вопрос, — отвечал мне А. А., — но у меня есть документ компетентного
лица, а именно и. д.
инспектора артиллерии маньчжурской армии генерал-майора Михеева, который вполне разрешит интересующий вас вопрос… Я покажу его вам…
Яковкин, как
инспектор студентов и директор гимназии, соединял в своем
лице звание и власть ректора; под его председательством совет Казанской гимназии, в котором присутствовали все профессоры и адъюнкты, управлял университетом и гимназией по части учебной и образовательной.
Инспектор не успел прийти в себя от этого сюрприза, как бедная женщина с раскрасневшимся
лицом и бегающими глазами перескакивала от одного к другому и, с каким-то воплем, по очереди всем им плевала в глаза.
Приметно было на батенькином
лице сердечное удовольствие, и они нацедили крохотную рюмочку вишневки и подвинули к
инспектору, сказав с принужденным равнодушием:"Пей, домине!"Домине Галушкинский встал, почтительно выпил и, отблагодарив за честь, утерся с наслаждением и, сев попрежнему, сказал Павлусю:"Домине Павлуся!
Я была слишком уверена в себе, чтобы бояться… но невольно дыхание мое сперло в груди, когда я потянула к себе беленький билетик… На билетике стоял Э 12: «Бегство иудеев из Египта». Эту историю я знала отлично, и, ощутив в душе сладостное удовлетворение, я не спеша, ровно и звонко рассказала все, что знала.
Лицо Maman ласково улыбалось; отец Филимон приветливо кивал мне головою, даже
инспектор и отец Дмитрий, скептически относившийся к экзаменам «седьмушек», не без удовольствия слушали меня…
Представляя нас с братом генералу Перскому, который в одном своем
лице сосредоточивал должности директора и
инспектора корпуса, отец был растроган, так как он оставлял нас в столице, где у нас не было ни одной души ни родных, ни знакомых. Он сказал об этом Перскому и просил у него «внимания и покровительства».
Дрожащим голосом начинаю. Управляющий курсов,
инспектор Пятницкий, его помощник и Розов — все они устремляют на меня глаза. По умному
лицу Розова пробегает одобряющая улыбка. Она точно говорит: «Вы выдержите, вы не осрамитесь и не посрамите меня». Вот за это спасибо, дорогой Петр Осипович!
Инспектор сошел с кафедры, раздал нам книжки и вышел. На его месте появился высокий плечистый господин с умным
лицом и выразительными глазами.
Первое
лицо, которое я встречаю, —
инспектор. Он слегка кивает мне головою и, — о ужас! — я снова «окунаюсь», как институтка, в невероятном реверансе… Второе
лицо — симпатичная толстушка классная дама, так мало подходящая к типу институтских дам.
Податной
инспектор шумно поставил пустой стакан на стол, схватился рукой за спинку стула, глаза его страшно выкатились,
лицо посинело.
И вот Сима очутился перед
лицом Жукова;
инспектор, лежа на диване, хрипло говорил ему, улыбаясь во всё
лицо свое...
Под его серою пеленою красное
лицо Жукова потемнело, точно у мертвого, и еще более опухло. Нос
инспектора вздрагивал, тонко посвистывая, жесткие волосы рыжих усов запали в рот и шевелились, колеблемые храпящим дыханием, небритые щеки ощетинились, нижняя губа отвалилась, обнажив крупные, лошадиные зубы. Вся голова Жукова напоминала уродливый огромный репей, глубоко вцепившийся в подушку толстыми колючими усиками.
Инспектор пошевелил в воздухе пальцами и изобразил на
лице какое-то кушанье, вероятно очень вкусное, потому что все, глядевшие на
лицо, облизнулись. Компания остановилась и начала думать. Думала-думала и ничего съедобного не выдумала. Пришлось ограничиться одними только мечтаниями.
— Будет, господа, — вмешался
инспектор, делая плачущее
лицо. — Ну, стоит ли из-за пустяков горячиться. Три ошибки… ни одной ошибки… ну не всё ли это равно?
Но ученость у нас в хоре шла плохо и не могла быть лучшею, потому всем премудростям мы, певчие, должны были научиться в кратчайшее время и специально от одного
лица, который был нашим научителем, но именовался для чего-то «
инспектором».
Кажется, мальчик на этот раз, по счастливому инстинкту, оказался благоразумнее опытного и «знающего этот народ»
инспектора. Когда отец и сын направились к выходу, Бесприютный провожал их горящими глазами;
лицо его сделалось страшно, он скрипел крепко стиснутыми зубами.
Между тем два сторожа торжественно отворили дверь, и
инспектор в полном мундире, при шпаге, с треугольной шляпой и с глупо улыбающимся
лицом вошел.
Я положительно впился в него глазами, до того он мне сразу показался симпатичным, даже в его, безобразящем всех, костюме; но более всего меня поразило то обстоятельство, что при первом появлении его перед столом, где заседало начальство,
лица, его составляющие: советник губернского правления, полицеймейстер,
инспектор пересылки арестантов и смотритель — все по большей части сибирские служаки-старожилы, пропустившие мимо себя не одну тысячу этих «несчастненьких», как симпатично окрестил русский народ арестантов, и сердца которых от долгой привычки закрылись для пропуска какого-либо чувства сожаления или симпатии к этим, давно намозолившим им глаза варнакам, — сразу изменились…